«Бросок во времени»: Александр Погребняк о том, как философия помогает не потерять себя
Философ и старший научный сотрудник Лаборатории критической теории культуры Питерской Вышки Александр Погребняк исследует, что происходит с человеком в эпоху цифровизации, но ищет ответы в философии прошлого. В интервью разбирались, зачем сегодня перечитывать Вальтера Беньямина, почему пассажи XIX века помогают понять маркетплейсы и что значит «чесать историю против шерсти».
От «Капитала» к «Логике»
— Многие важные вещи в жизни происходят случайно. Хотя когда они все же случаются, начинаешь думать, что, может быть, все к этому и вело? В 1991 году я окончил гимназию при Мухинском училище (сейчас — СПГХПА им. А. Л. Штиглица) и почти сразу понял, что вряд ли стану художником, поэтому подался на экономический факультет СПбГУ. Тогда все рвались в экономисты — за предпринимательством светился ореол богатства, успеха. Многие мои будущие коллеги и друзья с философского факультета занимались бизнесом.
Это был первый год, когда экономику и другие смежные дисциплины в России стали преподавать по-новому. Спецкурс по «Капиталу» Маркса и вовсе сократили с четырех семестров до одного. Тем не менее, среди наших преподавателей все еще были классические советские политэкономы, которые любили цитировать Ленина: «Нельзя вполне понять «Капитала» Маркса и особенно его I главы, не проштудировав и не поняв всей Логики Гегеля». Уже в этом присутствовала философия.
В то же время один мой друг из художественной гимназии тоже поступил в СПбГУ, но на философский. Как-то я зашел к нему в гости и увидел Константина Андреевича Сергеева — доктора философских наук, большого специалиста по истории философии. Он был одет, как пожилой хиппи: свитер домашней вязки, джинсы с отвисшими коленями — совсем не похоже на профессора в привычном представлении. Я так впечатлился, что решил заглянуть на его лекцию — и тут же влюбился в эту науку. Сразу понял, что это мое. Но поскольку я человек ленивый — переводиться не стал и продолжил учиться на экономе, пока в 2000 году не защитил диссертацию. И хотя формально моя кандидатская была по экономической теории, речь в ней шла о влиянии культуры постмодерна на современное хозяйство. Все эти годы я вольнослушателем ходил на лекции практически всех наиболее значимых специалистов в разных областях философии. Так совершенно неофициальным образом я и стал философом.
Когда я закончил аспирантуру, меня собирались позвать в преподаватели на родную кафедру политической экономии, но знакомые с философского успели предложить вакантное место у себя буквально на месяц раньше. Я согласился.
Между Марксом и Адорно
— С того момента я многие годы проработал на философском факультете СПбГУ. А когда там появился Факультет свободных искусств и наук, курировал философскую программу, пока Иван Борисович Микиртумов не пригласил меня в Лабораторию критической теории культуры НИУ ВШЭ — Санкт-Петербург. Предложение вызвало искренний интерес: захотелось поработать с коллегами, которые уже присоединились к Лаборатории. Да и сам сюжет — критическая теория культуры, — который развивали еще представители Франкфуртской школы, мне очень близок.
До сих пор мне приходилось заниматься по большей части преподаванием. Читать лекции здорово, но если делаешь это беспрерывно, времени на спокойное обдумывание попросту не остается — в перерыве ты просто набираешься сил, чтобы завтра снова пойти на пары. Здесь же в моей жизни первый раз появилось то, что я связывал только с Академией наук, — классическая кабинетная работа. Я очень ценю возможность спокойно работать над собственными философскими изысканиями.
Как быть самим собой?
— Сейчас мы с коллегами занимаемся исследованиями в рамках сразу двух грантов: от РНФ и от НИУ ВШЭ. И тот и другой посвящены теме, над которой весь мир думает последние 10–20 лет. По-русски ее можно обозначить как «цифровизация», по-английски — «дигитализация», «виртуализация» и еще десятком слов, которые всем хорошо известны.
Совершенно очевидно, что сам процесс влечет за собой технические, экономические, культурные изменения, но, что важнее, он влияет на бытие человека. Потому мы пытаемся не просто описать весь комплекс проблем, которые сопровождают цифровизацию, но еще и разобраться в экзистенциальной подлинности современного человека.
Само понятие экзистенциальной подлинности возникло в философии XX века и сводится к вопросу о том, как не потерять самого себя. Как, совершая те или иные действия, думая о тех или иных вещах, не просто убеждать себя, а действительно быть самим собой? И что это значит — быть самим собой в мире, где мы подвержены непрерывному инфицированию информацией и образами? Это извечный вопрос, которым задавался еще Сократ, но в XX веке, во многом благодаря экзистенциалистам, он особенно активно циркулировал в дискуссионном пространстве.
Чтобы найти ответ, мы обращаемся к философским концепциям и текстам, возникшим задолго до известных нам процессов. Конечно, Жиль Делез и Жан Бодрийяр уже работали на компьютерах, но куда интереснее посмотреть на мыслителей, которые предвосхитили эти вещи.
Бросок во времени
— Сама по себе философия — это не только теоретическая рефлексия или наука, или академическая деятельность. Это еще и то, что принято называть собственным экзистенциальным опытом. Конечно, можно быть кабинетным философом и размышлять о чистых понятиях, но, на мой взгляд, куда интереснее думать еще и о чем-то, что происходит именно с тобой. Своей ли жизнью ты живешь? И как оказаться в такой точке бытия, где можно испытать аутентичный опыт?
Исследуя как актуальные, так и извечные вопросы, философ не просто имеет право, а должен обращаться к концепциям вплоть до античности. Это не сделает его «антикваром» и уж точно не будет восприниматься, будто ничего больше он не знает. Никакая мысль, по моему убеждению, не устаревает — даже наоборот.
Вот изобрели греки Олимпийские игры. Придумали дискоболов, метателей молота, которые пытались закинуть предмет как можно дальше и преодолеть пространство. Любая философская концепция — тот же бросок, только во времени. И то, что иные мыслители бросили еще 100 лет назад, возможно, приземлится в моменте, до которого нам жить еще как минимум 200 лет.
«Книга Пассажей»
— Только сейчас мы начинаем понимать, насколько масштабным был философский жест того же Вальтера Беньямина. «Пионерность» его работы — в наглядном отражении того, как современный капиталистический мир лечит симптомы болезней, вытесняя противоречия. Поэтому пассажи — торговые галереи XIX века, о которых пишет Беньямин, — не что иное как аппарат по производству идеологической видимости.
Что же из себя представляет его «Книга пассажей»? Живя в 1930-е годы, Беньямин интересуется Францией XIX века, потому что Париж того времени для него — колыбель капитализма, где люди погрузились в исторический сон, от которого до сих пор не могут пробудиться. Беньямин пытается распознать образы, из которых состоит сновидение, и собирает каталог фантазий парижского буржуа о самом себе: описывает пассажи, всемирные выставки, зеркальные витрины модных магазинов. Из всего этого складывается фантасмагория: галлюцинация о прогрессивном будущем, которая подменяет собой реальность, движение вперед, экзистенциальную подлинность.
Говоря на языке поп-культуры, Беньямин выявляет матрицу, в которую все мы заключены, а ролью Нео наделяет фланера — путешественника по миру потребления. При этом герой Беньямина отличается от формального потребителя, существующего в непрерывной системе вещей. Там каждый товар — знак: он не только указывает на некую потребность, но и приказывает нам постоянно наращивать потребительскую корзину. Фланер эту систему ломает и производит деконструкцию: подобно авангардному поэту, который создает образы, тормозящие инерцию нашего восприятия.
Что это значит по соннику?
— В исторический сон погружена целая эпоха. И Беньямин, чтобы объяснить, почему то, что мы проживаем, не является реальностью, занимался не чем иным, как толкованием сновидений. Вопреки его стараниям, мы все еще спим, а товары заполняют все вокруг. Пассажи оказались заброшенными — их место заняли супермаркеты. Кто знает: может быть, совсем скоро даже они окажутся не нужны, потому что люди будут обитать в виртуальных пассажах маркетплейсов?
Тем не менее важно понимать, что сон, который тянется бесконечно, перестает быть интересным. Поэтому, противоборствуя многим философским тенденциям своего времени, Беньямин постоянно настаивал — а после него то же делал Мишель Фуко — на ценности прерывистости. Паузы полезны, разрывы необходимы, пробуждение неизбежно. Отсюда знаменитая формула Беньямина: «Чесать историю против шерсти». Только так мы перестаем латать дыры в разорванном мире и обнаруживаем в зазорах что-то неизвестное, интригующее, новое.
Стул эпохи искусственного интеллекта
— Если заниматься толкованием современных сновидений, то его определяющим образом многие могут назвать искусственный интеллект. Но важно понимать, что в культурном пространстве всегда есть место сенсации. Когда появилась фотография, все думали, что живопись умрет, но она по-прежнему существует, в лесу растут грибы, вино делают из винограда, а люди все так же состоят из кожи и плоти.
Поэтому если относиться к искусственному интеллекту по-философски, то делать это следует критически. Не негодовать, не восхищаться, а разбирать этот феномен как любой другой: понимать, что здесь реально, что виртуально, что от идеологии, что от технологии, искать аналоги в прошлом. Например, в книге Маттео Пасквинелли «Измерять и навязывать: социальная история искусственного интеллекта» можно прочитать, что генеалогия нейросетей восходит к марксовскому понятию совокупного рабочего, которым на самом деле является техническое оборудование современной фабрики.
Когда в аудитории нужно привести в пример какой-нибудь предмет, преподаватели часто хватаются за стул, потому что он всегда под рукой. Вот и я сейчас хочу на него сослаться. В Эрмитаже наверняка есть стул эпохи Людовика XIV. А лет так через 200 там же, возможно, будет стоять стул эпохи искусственного интеллекта. Посетители будут читать этикетку и спрашивать (как наверняка спрашивают сейчас про Людовика): «Почему он такой? Что тогда было?» А им будут отвечать: «В начале XXI века все об этом столько говорили, а с тех пор один стул и остался».
Микиртумов Иван Борисович