«Записки из подполья» и разумный эгоизм
Что, если идеальное общество, построенное на «разумной выгоде», отнимает у человека главное — его свободу? Изучим, как Достоевский отвечает на этот вопрос в «Записках из подполья», превращая спор с Чернышевским в одну из самых интригующих литературных дуэлей второй половины XIX века.
«Записки из подполья» — повесть Ф. М. Достоевского, изданная в 1864 году. В основу ее идейного содержания лег спор автора с популярной в то время идеей «разумного эгоизма», которую предложили Н.Г. Чернышевский и Д.И. Писарев. В статье В.К. Кантора «Чернышевский и Достоевский. Параллели» о ней сказано так: «Но почему бы не обратиться к первоисточнику — к святой книге. Ведь идея эта родилась еще в Ветхом завете. “Люби ближнего твоего, как самого себя” (Лев 19:18). И уже стало обязательным принципом в Новом Завете: “Возлюби ближнего твоего, как самого себя” (Мф 22:39). Иными словами, чтобы возлюбить ближнего как самого себя, нужно для начала полюбить самого себя. Если ненавидишь себя, то и ближнего будешь ненавидеть. Вот вам и объяснение разумного эгоизма. Это вроде бы просто, но понимается с трудом, отсюда все перверсии в трактовке отношений Достоевского и Чернышевского» [1]. Роман «Что делать?», опубликованный в 1863 году, стал манифестом «новых людей» — общества, основанного на идее достижения общего блага через личное. Как и почему в «Записках из подполья» автор спорит с «разумным эгоизмом» (и не только с ним) и какова его позиция?
Для начала необходимо разобраться с тем, как устроено повествование в «Записках…». Оно ведется от лица безымянного героя, которого в литературоведении принято называть «подпольным человеком». М.М. Бахтин утверждает, что его ключевая особенность заключается в относительной свободе и самостоятельности в условиях полифонического замысла [2]. Это важно, потому что читатель должен воспринимать подпольного человека не как героя, выражающего авторскую позицию напрямую, но как личность с собственными суждениями и идеями. Достоевский показывает не бытность героя в мире, а «смысловую и оценивающую позицию человека по отношению к себе самому и по отношению к окружающей действительности» [3]. Поэтому в «Записках…» «твердый и устойчивый образ» повествователя [4], который координирует мысли и действия героев, заменяется фигурой ненадежного рассказчика. Он без остановки рефлексирует: его взгляд на мир крайне пессимистичен и даже болезнен, однако только так читатель способен понять устройство мира. В первой части повести Достоевского много внимания уделяется теории подпольного человека, чьи рассуждения направлены на рассмотрение такого явления, как разумный эгоизм. Может ли читатель воспринимать всерьез доводы «парадоксалиста» и стоит ли за этим позиция Достоевского?
По мнению слависта Джеймса Сканлана, несмотря на то, что «подпольного человека легко принять за откровенного иррационалиста» [5], он все же «часто безусловно и недвусмысленно отвергает разумный эгоизм, причем ничто не говорит о том, что он как-то при этом противоречит своим исходным интеллектуальным приверженностям» [6]. Равно как и сам Достоевский, понимавший не только суть разумного эгоизма, но и его опасность для общества, парадоксалист последовательно и рационально спорит с этой концепцией. Яркое подтверждение тому — свободное владение героя терминологией своих оппонентов, а именно понятиями «выгоды», «воли», «хотения», «хрустального дворца». Он не просто использует их в своей критике, но и разворачивает эти понятия так, что они, объясняя идеи своих создателей, вступают в полемику с некоторыми из них.
Позиция автора выражена в некоторых репликах персонажа. По каким еще признакам мы можем распознать его голос в тексте? Прежде всего, на формальное наличие автора-извне указывают примечание к заглавию первой части («И автор записок и самые “Записки”, разумеется, вымышлены…» [7]) и последний абзац повести («Впрочем, здесь еще не кончаются “записки” этого парадоксалиста. Он не выдержал и продолжал далее. Но нам тоже кажется, что здесь можно и остановиться» [8]). Это взгляд со стороны, причем в первом случае указано авторство — примечание подписано «Федор Достоевский». Здесь же автор дает герою оценку, ведь «парадоксалист» — характеристика явно отрицательная. Далее, отбор тех происшествий, которые описаны во второй части повести и демонстрируют степень духовного упадка подпольного человека, был осуществлен писателем. В теории герой волен был рассказать о любых событиях, так как это его личные записки, но автор выбирает моменты, которые раскрывают его героя как человека бессердечного, упивающегося властью над другими. Именно это становится основой для полемики парадоксалиста с идеями разумных эгоистов. Однако оценка автора также присутствует в тексте и дополняет начатый героем спор.
Обратим теперь более пристальное внимание на само содержание идейного столкновения, на доводы сторон. Здесь можно выделить две линии полемики: первую назовем «парадоксалист и Достоевский против Чернышевского», а вторую — «Достоевский против парадоксалиста и Чернышевского».
Приведем цитату Сканлана, которая, более подробно описывает главную идею разумных эгоистов: «Отрицавшие свободу воли разумные эгоисты утверждали, что люди вынуждаемы самой своей природой действовать так, а не иначе, и их выбор всегда определяется только их собственными интересами», «По убеждению Чернышевского и Писарева, сообществу стопроцентных эгоистов, где все преследуют свои собственные интересы, отнюдь не угрожает анархия или беспрерывные конфликты. Наиважнейшая предпосылка разумных эгоистов заключается в том, что истинные интересы всех могут гармонично сочетаться и быть удовлетворены» [9]. Иными словами, по Чернышевскому, поведением всех людей управляет один закон: они действуют исключительно ради получения наибольшей выгоды. Если научить всех людей, что их «истинные интересы» всегда направлены на лучшую жизнь, то удастся построить идеальное общество [10].
Точно так понимает разумный эгоизм и парадоксалист. В начале VII главы первой части находим: «О, скажите, кто это первый объявил, кто первый провозгласил, что человек потому только делает пакости, что не знает настоящих своих интересов; а что если б его просветить, открыть ему глаза на его настоящие, нормальные интересы, то человек тотчас же перестал бы делать пакости, тотчас же стал бы добрым и благородным, потому что, будучи просвещенным и понимая настоящие свои выгоды, именно увидел бы в добре собственную свою выгоду, а известно, что ни один человек не может действовать зазнамо против собственных своих выгод, следственно, так сказать, по необходимости стал бы делать добро?» [11]. Очевидно, что он хорошо разбирается в том, с чем будет спорить, и особенно его раздражает «необходимость делать добро» вместо «пакостей». Для подпольного человека, как и для Достоевского, фундаментальным свойством человеческой воли является стремление не к благу, а к свободе.
Герой считает, что в действительности далеко не всегда человек поступает так, как ему выгоднее всего: «…дайте ему такое экономическое довольство, чтоб ему совсем уж ничего больше не оставалось делать, кроме как спать, кушать пряники и хлопотать о непрекращении всемирной истории, — так он вам и тут, человек-то, и тут, из одной неблагодарности, из одного пасквиля мерзость сделает» [12]. По его мнению, именно в этом заключается возможность человека доказать себе, что «он человек, а не штифтик!» [13], то есть, что он все еще наделен агентностью. Герой берет из теории Чернышевского ключевое понятие «выгода» и показывает, что оно противоречит само себе, ведь главное для человека — это свобода воли. Однако она идет вразрез с представлением разумных эгоистов о желании людей только лучшего для себя, так как, будучи свободными, мы можем избрать любой путь, даже путь регрессии.
Наглядно иллюстрирует эту идею самое начало повести, когда парадоксалист признается: «…я отлично хорошо знаю, что и докторам я никак не смогу “нагадить” тем, что у них не лечусь; я лучше всякого знаю, что всем этим я единственно только себе поврежу и никому больше. Но все-таки, если я не лечусь, так это со злости. Печенка болит, так вот пускай же ее еще крепче болит!» [14]. Он осознает, что его «выгода» — это пойти к врачу и сделать свою жизнь лучше, избавившись от боли. В логике разумного эгоизма такое поведение и было бы проявлением «истинного хотения», но герой намеренно не поступает так. Или, к примеру, эпизод с зубной болью: «Я вас прошу, господа, прислушайтесь когда-нибудь к стонам образованного человека девятнадцатого столетия, страдающего зубами, этак на второй или на третий день болезни, когда он начинает уже не так стонать, как в первый день стонал, то есть не просто оттого, что зубы болят... Стоны его становятся какие-то скверные, пакостно-злые и продолжаются по целым дням и ночам. И ведь знает сам, что никакой себе пользы не принесет стонами; лучше всех знает, что он только напрасно себя и других надрывает и раздражает; знает, что даже и публика, перед которой он старается, и всё семейство его уже прислушались к нему с омерзением, не верят ему ни на грош и понимают про себя, что он мог бы иначе, проще стонать, без рулад и без вывертов, а что он только так со злости, с ехидства балуется» [15]. Человек, про которого рассказывает парадоксалист, понимает, что он своей болезнью не делает лучше ни себе, ни окружающим, но тем не менее он продолжает безобразно ныть. Этот пример показывает, как легко рушатся основания разумного эгоизма в рамках простой бытовой ситуации.
В безусловности свободы воли соглашается с парадоксалистом и Достоевский, однако ему важнее в споре с Чернышевским не отстаивание права человека на «пакости», а обнажение тех страшных последствий, к которым приведет «хотение по табличке». Снятие с человека ответственности за то, что он делает, вследствие невозможности желать чего-то, а только по законам природы, и есть то, что не приемлет автор, в чем видит реальную угрозу (оправдания убийства, например, как в романе «Преступление и наказание»). Эти опасения выражены и в «Дневнике писателя»: «Делая человека ответственным, христианство тем самым признает и свободу его. Делая же человека зависящим от каждой ошибки в устройстве общественном, учение о среде доводит человека до совершенной безличности, до совершенного освобождения его от всякого нравственного личного долга, от всякой самостоятельности, доводит до мерзейшего рабства, какое только можно вообразить» [16]. Невозможно построить идеальное общество, в каком бы то ни было виде, отнимая у человека свободную волю, пытаясь навязать всем одинаковые интересы.
Достоевский спорит не только с разумным эгоизмом — он ополчается против эгоизма вообще. В этот момент их пути с героем расходятся: автор уже не может поддерживать парадоксалиста в его воззрениях. Камнем преткновения становится следующий момент: «…именно оттого, что человек, всегда и везде, кто бы он ни был, любил действовать так, как хотел, а вовсе не так, как повелевали ему разум и выгода; хотеть же можно и против собственной выгоды, а иногда и положительно должно (это уж моя идея)» [17]. Подпольному человеку кажется, что пользоваться свободой в корыстных целях не просто разрешено человеку, но время от времени для него хорошо и полезно. Достоевский, по мнению Сканлана, не согласен с этим: «…когда герой “Записок” <…> называет свободу “самой выгодной выгодой”, это уже нельзя считать отражением взглядов автора. Из того, что известно о его системе христианских ценностей <…>, для него, несомненно, “самая выгодная выгода” — не свобода выбора сама по себе, но свободное принятие Христа и Его нравственной проповеди» [18].
Писатель считает, что воля дана нам не для того, чтобы творить что угодно, в том числе плохое и гадкое (хоть мы и можем выбрать такой путь), но для осознанного следования христианским заповедям. В момент борьбы с разумным эгоизмом себялюбие парадоксалиста помогало, однако сейчас оно вступает в явное противоречие с позицией автора. Происшествия, описанные во второй части повести, служат примером «вредоносности свободы, не основанной на высших ценностях» [19]. Свобода в христианском понимании ориентирована на любовь к ближнему, самопожертвование, на которые герой оказывается не способен. Он отвергает чистую любовь Лизы, оскорбляет ее, потому что боится искренне полюбить в ответ для него будет равно ограничению собственной воли: «…я и полюбить уж не мог, потому что, повторяю, любить у меня — значило тиранствовать и нравственно превосходствовать. Я всю жизнь не мог даже представить себе иной любви и до того дошел, что иногда теперь думаю, что любовь-то и заключается в добровольно дарованном от любимого предмета праве над ним тиранствовать» [20]. Он не принимает протянутой ему руки спасения и остается одинок и раздавлен. Как ни странно, эгоистичный, самолюбивый парадоксалист на самом деле не любит себя, а потому не способен принять любовь ближнего. Настоящая же свобода, по Достоевскому, заключается только в искреннем порыве самоотдачи, готовности открыть свое сердце для другого человека.
Эта идея вступает в скрытое противоречие с пониманием христианства разумными эгоистами. Для Чернышевского, как и для Достоевского, религиозная мораль была основополагающей. Однако следствия из нее писатели понимают по-разному. По мнению разумных эгоистов, «новые люди» могут гармонично и без жертв прийти к христианскому соотношению любви к себе и любви к другому с помощью рационального познания. Их логика выстраивается приблизительно так: «если я знаю, в чем моя истинная выгода, то я следую за ней, тем самым проявляя любовь к себе, которая, согласно заповеди, будет одновременно и любовью к ближнему». Для Достоевского же принятие Бога через «экономические выгоды» невозможно, сама концепция «любви другого как себя» оказывается сродни чуду. Получается, что полная реализация христианства в земной жизни не может быть достигнута, потому что оно строится не на рациональных началах, а на преодолении законов природы во имя любви. Только через постоянное превозмогание себя, а не через эгоизм и материалистическое развитие прогресса человек по-настоящему становится свободнее, по-настоящему познает Божьи заповеди, через самопожертвование, помогая другим, делает лучше этот мир. Как справедливо замечает по этому поводу Сканлан: «…точно так же, как подобная самопоглощенность была для него [Достоевского] кардинальным моральным недостатком, так и самоотверженная любовь к ближним — вплоть до самопожертвования, если потребуется, — являлась свидетельством высшего морального благородства» [21].
Таким образом, в «Записках из подполья» Достоевский высказывает свое мнение в отношении разумного эгоизма, хоть и не делает этого напрямую. Он создает сложное и многоступенчатое в нарративном и конфликтном плане произведение, вводит в свой художественный мир новый тип героя-идеолога, что позволяет ему подойти к полемике с разных точек зрения.
Примечания:
[1] Кантор В.К. Чернышевский и Достоевский: параллели // Literatura rosyjska: idee, poetyki, interpretacje. Катовице: Stowarzyszenie Inicjatyw Wydawniczych, 2018. С. 105.
[2] Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. Augsburg: Im-Werden-Verlag, 2002. С. 4.
[3] Там же. С. 27.
[4] Там же. С. 30.
[5] Сканлан Дж. Достоевский как мыслитель / Пер. с английского Д. Васильева и Н. Киреевой. СПб.: Академический проект, 2006. С. 59.
[6] Там же. С. 60.
[7] Достоевский Ф.М. Записки из подполья // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 5. Повести и рассказы 1862—1866. Игрок: Роман. Л.: Наука, 1973. С. 99.
[8] Там же. С. 179.
[9] Сканлан Дж. Указ. Соч. С. 61.
[10] В романе Чернышевского оно названо «хрустальным домом». Чернышевский Н.Г. Что делать? Из рассказов о новых людях // Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений: В 15 т. Т. 9. 1860–1861 гг. М.: Гос. изд. Художественной литературы, 1939. С. 197.
[11] Достоевский Ф.М. Записки из подполья // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 5. Повести и рассказы 1862—1866. Игрок: Роман. Л.: Наука, 1973. С. 110.
[12] Там же. С. 116.
[13] Там же. С. 117.
[14] Там же. С. 99.
[15] Там же. С. 107.
[16] Достоевский Ф.М. Дневник писателя // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в 30 томах. Т. 31. Дневник писателя 1873. Статьи и заметки 1873–1878. Л.: Наука, 1989. С. 54.
[17] Достоевский Ф.М. Записки из подполья // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 5. Повести и рассказы 1862—1866. Игрок: Роман. Л.: Наука, 1973. С. 113.
[18] Сканлан Дж. Указ. Соч. С. 75.
[19] Там же.
[20] Достоевский Ф.М. Записки из подполья // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 5. Повести и рассказы 1862—1866. Игрок: Роман. Л.: Наука, 1973. С. 176.
[21] Сканлан Дж. Указ. Соч. С. 62.
Список литературы и источников:
- Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. Augsburg: Im-Werden-Verlag, 2002.
- Достоевский Ф.М. Дневник писателя // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в 30 томах. Т. 31. Дневник писателя 1873. Статьи и заметки 1873–1878. Л.: Наука, 1989.
- Достоевский Ф.М. Записки из подполья // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 5. Повести и рассказы 1862—1866. Игрок: Роман. Л.: Наука, 1973. С. 99–179.
- Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 6. Преступление и наказание: Роман в 6 ч. с эпилогом. Л.: Наука, 1973.
- Кантор В.К. Чернышевский и Достоевский: параллели // Literatura rosyjska: idee, poetyki, interpretacje. Катовице: Stowarzyszenie Inicjatyw Wydawniczych, 2018.
- Сканлан Дж. Достоевский как мыслитель / Пер. с английского Д. Васильева и Н. Киреевой. СПб.: Академический проект, 2006.
- Чернышевский Н.Г. Что делать? Из рассказов о новых людях // Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений: В 15 т. Т. 9. 1860–1861 гг. М.: Гос. изд. Художественной литературы, 1939. С. 5–336.
Материал подготовила Вероника Лазынина
Редактировали Полина Кирочкина, Виктория Власова, Анастасия Колчина
