14-16 мая 2026 года состоится Майский СБОР – антропологическая конференция на базе Центра исторических исследований Санкт-Петербургской школы гуманитарных наук и искусств НИУ ВШЭ
СБОР: Социально-антропологически Базированное Обсуждение Ремесла. Тема сбора этого года:
Старение и устаревание как этнографическая теория модерности
Современная жизнь основана на ценности новизны и молодости. Как понимать быстро накапливающиеся реалии за пределами этих двух ценностей? Что такое мир старых вещей, которыми могут продолжать пользоваться, но которые чаще обречены захламлять шкафы и дачи? Что такое мир людей, возраст которых быстро выводит их за рамки пользующейся рыночным спросом молодёжи? Если старик и старейшина были ключевыми фигурами в концепциях традиционности, то становятся ли они не менее (если не более) важными для понимания модерности? Майский СБОР 2026 рассмотрит старость и устаревание как новую форму современности. Доклады и презентации будут посвящены месту в нашей жизни устаревших моделей компьютеров, мобильных телефонов, пожилых людей, старых офисов, захламленных парадных и многих других явлений, человеческих существ и артефактов.
Майский СБОР будет проведен в очном формате. Регламент докладов предполагает упор на дискуссию — например, в часовой секции планируется три 10-минутных доклада и 30 минут на их совместное обсуждение (см. программу Майского СБОРа прошлого года:https://spb.hse.ru/humart/chr/news/1041228000.html).
Майский СБОР открыт для исследователей всех возрастов и стадий академической карьеры. Заявки на участие c названием и аннотацией предполагаемого доклада (“тезисы”) не превышающие 3000 знаков с пробелами принимаются до 2 марта 2026 года. Чтобы отправить свою заявку на конференцию, заполнитеЯндекс-форму. Вопросы оргкомитету можно задать, написав на эту почту: maygathering@yandex.ru.
Для участия исследователей не из Санкт-Петербурга запланировано ограниченное количество грантов на проезд и проживание. При принятии решения о выдаче трэвел-грантов предпочтение отдается студентам и и аспирантам, а также участникам из более отдаленных от Санкт Петербурга регионов, за пределами ближнего Северо-Запада и Москвы.
Аннотация конференции:
Быстро развивающаяся область междисциплинарных исследований пожилых ставит более широкий вопрос, выходящий за рамки концептуализации старости. Современная жизнь основана на ценности новизны и молодости. Как понимать быстро накапливающиеся реалии за пределами этих двух ценностей? Что такое мир старых вещей, которые могут продолжать использоваться, но чаще обречены захламлять шкафы и дачи? В каких отношениях с людьми и другими артефактами живут устаревшие модели компьютеров и мобильных телефонов? Что такое мир людей, возраст которых быстро выводит их за рамки пользующейся рыночным спросом молодежи?
Традиционность и современность . Классическая этнография исследовала т. н. «традиционные» общества, в которых пожилые находились в центре социальности (Mead 1970), где возраст был знаком статуса и предметом уважения, а подержанное ружьё, пусть и не самой новой модели, стоило больше нового, поскольку возраст ружья был свидетельством его «удачливости» на охоте (Ссорин-Чайков 2009: 45). Как можно помыслить этнографию через отношение к старости людей и вещей в сегодняшней жизни? Если старик и старейшина были ключевыми фигурами в концептутуализации традиционности, то становятся ли они не менее (если не более) важными для понимания модерности? Имеет ли «устаревшее» столь же большой вес, сколь и «старинное»? Не являются ли старость и устаревшее новой формой модерности — или (пост)модерности, или даже пост-постмодерности? Не превращается ли старость в новую базовую модальность человеческой жизни в контексте общего старения населения и роста процента пенсионеров? Какое место в иерархиях современной жизни занимает устаревшее/старое/старинное? Что может собой представлять этнографическая теория устаревания, «невостребованности» и «неактуальности» за пределами, с одной стороны, антропологии мусора и отходов, а с другой — антропологии наследия и музеев? Что такое «пыль» на музейных витринах и полках, регулярная чистка («обеспыливание») экспонатов и метафорическая пыль «несовременных» подходов и идей различных антропологических школ — и, шире, старых подходов и устаревших практик в науке? Что является «старым» для «новой этнографии»? Иными словами, что используется как «пережиток» для отстраивания «современности» практикующими в настоящий момент антропологами? Как «старое» может служить опорой экзотизации того, что мы наблюдаем и изучаем, а может, напротив, стать основой критики и самоиронии?
“Старикам тут место”. Каков социальный и культурный мир людей, продолжительность жизни которых увеличивается при помощи новых медицинских технологий, а срок эксплуатации их зданий и вещей продлевается при помощи реставрации и реконструкции? В чем социальный смысл тезиса “старикам тут место” (Рогозин и Ипатова 2016)? Существует ли “факультет ненужных вещей” (см. Соснина и Ссорин-Чайков 2001) в этнографическом разрезе ? Что значит быть брошенным, оставленным, покинутым — как особый тип отношений между людьми? Как это может относиться не только к людям, но и к пространствам, которые становятся опустевшими (Dzenovska, Martin, & Artiukh 2025) и со временем превращаются в руины на контрасте с быстрой урбанизацией, распространением новостроек и за пределами легкодоступных на машине пригородов? Как соотносится старение людей со старением инфраструктуры — в поселениях, где старые люди живут в окружении старых материальных объектов и/или заброшенных домов, например, на огромных территориях среднестатистической российской или казахстанской сельской местности или в гораздо более компактных пространствах высокогорий Дагестана и Таджикистана? Какова экономика и этика домов для престарелых и платных сиделок — в отличие от помощи детей и родственников? Распространяется ли на отношения с пожилыми людьми молодежный тренд использования устаревшего и старого, зачастую мейнстримно бесполезного, — например, когда среди молодых людей и подростков от Нью-Йорка до России становится модным отказываться от смартфонов, переходя на кнопочные телефоны, покупать одежду в секонд-хендах, пользоваться фотоаппаратами-мыльницами, а также сквотировать старые здания заводов и деревенских домов? Как может соотноситься тренд устаревшего среди одной части людей с экономической необходимостью другой части людей использовать старые модели телефонов и покупать одежду в секонд-хендах? Является ли устаревание формой вненаходимости? Создают ли «пережитки» старого возможности для избежания ограничений «современности»? У кого сохраняется явная ориентация на новизну?
Анти-актуальность. Другой стороной этого вопроса является само понятие «актуальности». Это расхожий критерий оценки диссертации и научной работы: понятие актуальности относится не просто к новизне, но к значимости сегодня. Бытование этого термина также ставит исследовательские проблемы. В русском языке «актуальное» заимствовано из французского actuel («vie actuelle» — «сегодняшняя жизнь», «le marché actuel» — «сегодняшний рынок»), а также восходит к латинскому actualis — «деятельный», «движущий». Отсюда выражения actualis quaestio — «актуальный вопрос», то есть требующий немедленного решения, или actualis status — «текущее состояние», «настоящий момент». В свою очередь, «актуальное искусство» — синоним искусства «современного», что ставит вопрос о том, что такое искусство «несовременное», хоть и существующее сегодня. Рейнхарт Козеллек пишет о том, как понятие «современности» создает иерархию «неодновременности одновременного» ( Ungleichzeitigkeit des Gleichzeitigen ) (Koselleck 2002: 159). Как работает это понятие в рамках существующего сегодня иерархического разграничения на «современное» и «несовременное», включая «современное» и «традиционное»? С одной стороны, это вопрос о том, как нам следует относиться к старым концептам и старым методологиям: нужно ли их отбросить в пользу новых или находить в них недооцененный потенциал? С другой стороны, место «традиционного» и «живой старины» в критике Козеллеком исторических периодизаций заставляет задуматься об их сравнении с тем, как используются другие темпоральные типологии. Например, «глубокое время» в естественных науках и геологии, восходящее к шотландскому геологу XVIII в. Джеймсу Хаттону, особенно на контрасте с быстрыми изменениями эпохи глобального потепления. Что это говорит об обществе и образе мысли, где старение и даже смерть мира становятся актуальными?
Литература:
Рогозин, Д. М, и А. Ипатова (ред.) Старикам тут место: Социальное осмысление старения. Москва: Институт социологии РАН, 2016.
Соснина, О. А. и Н. В. Ссорин-Чайков. “Факультет ненужных вещей: подарки для вождей.” In ХХ Век: Эпоха. Человек. Вещь, под ред. О. А. Сосниной, 132–47. Москва: Новый Индекс, 2001.
Ссорин-Чайков, Н. “Предел прозрачности: черный ящик и внтропология врага в ранней советогии и советскости.” Визуальная антропология: режимы видимости при социализме, под ред. Е.Р. Ярской-Смирновой и П.В. Романова, 19–57. Москва: ООО Вариант ЦСПГИ, 2009.
Dzenovska, D., D. Martin, and V. Artiukh. "The place and space of emptiness: An experiment in collaborative ethnographic comparison." HAU: Journal of Ethnographic Theory 15.1 (2025): 129-145.
Mead, M. Culture and Commitment: A Study of the Generation Gap. New York: Published for the American Museum of Natural History, Natural History Press, 1970.
Koselleck, R. The practice of conceptual history: timing history, spacing concepts. Stanford: Stanford University Press, 2002.
